Что посмотреть: как горные серпантины Непала несут страх через хоррор 2020-х

Непальская «новая волна» 2020-х мало известна, но заслуживает отдельного внимания. Страна в этом году только пришла к постоянному демократическому правительству и сейчас балансирует на стыке роуд-муви, политического манифеста и магического реализма. Поэтому пристальное внимание к решающей роли Гималаев переосмыслено — как и весь распорядок прежней жизни в стране.

Смотрим, как гималайские провинции теперь видят стык тибетского буддизма, шаманизма и традиций Непала, как здесь интегрировано пространство провинций непальских Гималаев, от которых вторую осень подряд исходит опасность в форме наводнений.

Со времени землетрясения в Непале в 2015 году произошёл новый водораздел во всех смыслах этого слова. Начиная с того, что страна растущих Гималаев менялась по политическим убеждениям и искала себя в эстетическом самовосприятии. Так массовый зритель, воспитанный на коммерческом болливудизированном «Колливуде» (с песнями, танцами и понятным мелодраматизмом — это смычка «Катманду» и «Голливуда»), пришёл к новому взгляду на общество. Картинка в кино непальцев про свою страну начала переосмыслять сами Гималаи: отказавшись от глянца, горы продолжили внушать страх, но вышли уже на второй план.

Именно такое новое переосмысление социально-политического измерения Гималаев, тибетского буддизма и загадочного, необычного роуд-муви и стало появляться. Тут стала совмещаться мистика провинций Непала, куда я вожу группы туристов, и насущные проблемы общества, которые уже не представляются собирательным образом всей Азии вообще.

Глядя на приём фильмов Непала 2020-х на европейских фестивалях, зритель видит здесь не до конца пока понятный мир в тени легенды о временах Будды. Скажем, какие-то стены зеркал возле Катманду в The Red Suitcase (2023) кажутся чем-то мистическим и непонятным зрителю без опыта исследований Непала в 2020-х. А ведь это реальность подношений, просто не очевидная для того, кто в лучшем случае долетал на самолёте до международного аэропорта в Катманду. Это же какая-то хтоничность, «зазеркалье» настоящего Непала: непопсовый Непал, Гималаи без Будды и не для открыток.

Вот такой авторский непальский кинематограф, который и берётся препарировать собственную действительность, — в ней вместо Будды царит экономика смерти, подпитываемая поголовной нищетой, закредитованностью населения и оттоком молодёжи на заработки на Ближний Восток.

Такой — демифологизированный, но при этом чарующий — Непал я и стремлюсь показывать тем туристам, кто живёт только образами Гималаев из голливудского кино.

«Шамбала» (2024): роуд-муви через гималайские перевалы

Посмотрите первые двадцать минут — и станет понятно, о каком «непопсовом Непале» я говорю в этом тексте. То же напряжение дороги и та же смесь вер и традиций — в долинах юго-востока страны, где я вожу авторские туры.

Шамбала — не точка на карте

С одной стороны, есть отсылки, скажем, к легенде о Шамбале, но «Шамбала» — это уже не какая-то точка на карте, а реальный человек, где Шамбала оказывается метафорой его внутреннего состояния. Показателен и The Red Suitcase (2023), где нет классического «саидовского» ориентализма: сюжет поднимает проблему возвращения трупов непальцев, которые не могут найти работу в самом Непале, а от того уезжают на заработки за рубеж. Например, в Катар, откуда по-балабановски привозят труп. В фильме это роуд-муви по горным серпантинам — машина с гробом гастарбайтера.

Киннары, шаманизм и касты

В мае 2026 года в Каннах в рамках претендента на номинацию «Особый взгляд» показали картину «Слоны в тумане» — о киннарах, индуистских трансгендерах. С одной стороны, современный мир их презирает и воспринимает проститутками; с другой — Непал предлагает взглянуть на их традиционную индуистскую роль в районе Тераи, куда мы и поедем весной 2027 года. Эти женщины-трансгендеры имеют и другую, не столь негативную роль: они приносят в дом счастье.

Роль, которая была маргинализирована — например, в хоррор-фолках вроде «Бокси ко гхар» (2024), — теперь оказывается вопросом и призывом к переосмыслению новых взглядов в обществе. Скажем, про маргинализацию малообразованных женщин на юге современного Непала, что знакомо и в непальской литературе 2025 года про реалии Катманду. Деколонизация здесь полезна как переосмысление многообразия вер и традиций народов и каст Непала: от шаманизма Кират Мундхум и нашествия диких слонов на болотах юго-востока страны до тибетского буддизма в Гималаях долины Долпо, на западе. Просто многообразие, из которого и собирается идентичность нового Непала.

Режиссёр Фидель Девкота говорит, что это пока кустарное производство фильмов в Непале: в стране нет денег, чтобы сказать, что авторское кино стало некой «новой волной». Отметим, что и указанные фильмы сделаны всегда в коллаборациях — скажем, Непал вместе с Францией или Норвегией. Но зрителю интересен этот опыт работы с переосмыслением собственной идентичности непальцами: «Шамбала» (2024) впервые была показана на Берлинском фестивале, «Слоны» — в «Особом взгляде» в Каннах, а «Бабочка в оконном стекле» вообще выдвигалась на «Оскар» как международный фильм.

Все эти фильмы уже не пытаются создавать из себя чарующую жвачку экзотики Азии — они деконструируют представления из того же Голливуда, сбрасывая глянцевитый шарм.

Это уже не те Индия и Непал, которые мы пока склонны видеть и говорить: «Нет, спасибо — я такое смотреть не буду». Непальское авторское кино десакрализировало и переосмыслило мистику. И в нём такая же дорога с переосмыслением коллективной идентичности, как и в «Непокое» Леонида Шмелькова. Только и там, и там дорога обрывается — и наступает абсурдистский саспенс.

Единственное — это пока не имеет такого запроса в самом Непале. В автобусах там до сих пор включают тот самый «Колливуд», передавая по рядам пакетики от укачиваний на серпантине. Но мир будто бы готов к новому лику страны: ему хватило уже «жвачки» с ассоциацией Непала с экзотикой прошлого.